(1)Театр свёл меня с ума, сделал почти невменяемым. (2)Возвращаясь домой по пустынным улицам, видя, как редкие фонари подмигивают друг другу, я останавливался на тротуарах, вспоминал великолепные речи актёров и декламировал, подражая мимике и жестам каждого.
(3)Царица я, но – женщина и мать! – возглашал я в ночной тишине, к удивлению сонных сторожей.
(4)Дóма я рассказывал матери о том, что видел. (5)Меня мучило желание передать ей хоть малую частицу радости, наполнявшей моё сердце. (6)Я говорил о Медее, Язоне, Катерине из «Грозы», об удивительной красоте людей в театре, но я чувствовал, что всё это не занимает мать, непонятно ей. (7)При всём желании открыть для матери мир, который теперь так интересовал меня, я не мог сделать этого. (8)Ведь я и сам не понимал простейшего: почему в театре Язон, а не Яков, Медея, а не Марья? (9)Где творится всё это действо, кто эти люди? (10)Что такое «золотое руно», Колхида?
– (11)Так, так, – говорила мать, – но всё-таки не надо бы тебе по театрам ходить. (12)Отец и то всё говорит, что ты ничего не делаешь. (13)Я тебя, конечно, прикрываю, а ведь правда, что бездельник ты!
(14)Я действительно ничего не делал и учился плохо. (15)Когда я спрашивал отца, можно ли идти в театр, он не пускал меня. (16)Отец говорил:
– В дворники надо идти! (17)В дворники, а не в театр! (18)Дворником надо быть, и будет у тебя кусок хлеба! (19)А что в театре хорошего? (20)Ты вот не захотел мастеровым быть и сгниёшь в тюрьме. (21)Мастеровые вон как живут: сыты, одеты, обуты, – говорил отец.
(22)Я видел мастеровых по большей части оборванными, босыми, полуголодными и пьяными и не верил ему.
(23)А театр всё более увлекал меня, и всё чаще я скрывал деньги, заработанные пением в церковном хоре. (24)А тут ещё приехала опера, и билеты поднялись в цене до 30 копеек. (25)Опера изумила меня; как певчий, я, конечно, не тем был изумлён, что люди поют, и поют не очень понятные слова (я сам пел на свадьбах: «Яви ми зрак!» - и тому подобное), но изумило меня то, что существует жизнь, в которой люди вообще обо всём поют, а не разговаривают, как это установлено на улицах и в домах Казани. (26)Необыкновенные люди, необыкновенно наряженные, спрашивая – пели, отвечая – пели, пели – думая, гневаясь, умирая, пели – сидя, стоя, хором, дуэтами и всячески!
(27)Изумлял меня этот порядок жизни и страшно нравился мне. (28)«Господи, – думал я, – вот если бы везде так все пели: на улицах, в банях, в мастерских!»
(29)Например, городовой, схватив обывателя за шиворот, басом возглашает:
– Вот я тебя в участок отведу-у! (30)А ведóмый взывает тенорком: – Помилуйте, помилуйте, служивый-й! (31)Мечтая о такой прелестной жизни, я, естественно, начал превращать будничную жизнь в оперу. (32)Отец говорит мне:
– Федька, квасу! (33)А я ему в ответ дискантом и на высоких нотах: – Сей-час несу-у! – (34)Ты чего орешь? – спрашивает он. (35)Или пою: – Папа-аша, вставай чай пи-ить! (36)Он таращит глаза на меня и говорит матери: – Видала? (37)Вот до чего они, театры, доводят. (38)Театр уже стал для меня, подростка, необходимостью, и роль зрителя, место на галёрке2 теперь не удовлетворяли меня – хотелось проникнуть за кулисы. (39)Я несколько раз пытался прорваться в это царство чудес – какие-то свирепые люди с боем выгоняли меня вон. (40)Но однажды я всё-таки достиг желаемого: открыл какую-то маленькую дверь и очутился на тёмной, узкой лестнице, заваленной разным хламом, изломанными рамами, лохмотьями холста. (41)Вот он – путь к чудесам!
(42)Пробираясь среди этих обломков, я вдруг очутился под сценой, среди дьявольской путаницы верёвок, брусьев, машин; всё это двигалось, колебалось, скрипело. (43)В этой путанице шмыгали люди с молотками и топорами в руках, покрикивая друг на друга. (44)Пробираясь среди них, как мышь, я вылез на сцену, за кулисы и очутился во сне наяву – в компании краснокожих, испанцев, плотников и взъерошенных людей с тетрадками в руках. (45)Хотя индейцы и испанцы разговаривали, как плотники, тоже по-русски, но это не лишало их обаяния, я разглядывал крашеные лица и яркие костюмы с величайшим восторгом. (46)Всё это произвело на меня чарующее впечатление, незабвенное во веки веков – я понял, что жизнь моя обязательно будет связана с театром.
(47)Вскоре после этого я уже участвовал в спектакле статистом. (48)Меня одели в тёмный, гладкий костюм и намазали мне лицо жжёной пробкой3, обещав дать пятачок за это посрамление личности. (49)Я подчинился окрашиванию не только безбоязненно, но и с великим наслаждением, яростно кричал «ура» в честь Васко да Гама и вообще чувствовал себя превосходно. (50)Но вскоре мной овладело великое смущение. (51)Я убедился, что пробку с лица не так-то легко смыть. (52)Идя домой, я тёр лоб и щёки снегом, истратил его целый сугроб и всё-таки явился... с копчёной физиономией негра. (53)Родители очень серьёзно предложили мне объяснить, что это значит. (54)Я объяснил, но их не удовлетворило это, и отец жестоко выпорол меня, приговаривая:
– В дворники иди, в дворники!
(По Ф. И. Шаляпину*)
* Фёдор Иванович Шаляпин (1873 –1938) – всемирно известный русский оперный и камерный певец.
2 Галёрка - верхний ярус в театре, в цирке и т. п. (разг.); задние ряды (шутл.).
3 Пробка - наружный слой коры некоторых древесных растений (преимущественно пробкового дуба).